Последняя парта. Калинов. Июль 2026 года.

Утюг в общежитии был общий, а брюки со стрелками требовались каждому, поэтому к половине восьмого в коридоре уже выясняли отношения.

— Ты там рубашку гладишь или женишься на ней?

— Манжет остался.

— У нас короткий рукав, Фомин.

Из четвёртой комнаты высунулась мокрая голова.

— Я чужую глажу. Отстань.

— Тогда передай жениху, что у нас Воронов через сорок минут.

Паша Ершов прошёл мимо с чёрными брюками на сгибе локтя. Сам он был уже в белой рубашке, ещё прохладной после ночи на верёвке. На спине, между лопаток, осталась жёсткая складка: сушили на прищепке, а разгладить пока не успели. Рубашек у Паши было две. Он менял их через день, стирал в умывальнике и каждое утро обнаруживал, что белая ткань за ночь успела собрать на себя всё, что могло летать в июльский открытый балкон: пыль, мелких мошек и пух от старого тополя.

Общежитие стояло в глубине жилой части центра, за столовой. Двухэтажный кирпичный корпус, который каждую весну подкрашивали снизу до высоты человеческого роста, отчего он издали выглядел свежее, чем был. На первом этаже пахло мокрым полом и завтраком, на втором — стиральным порошком, разогретыми под солнцем занавесками и мужским дезодорантом, которым кто-то щедро пытался заменить утренний душ.

Душ, впрочем, работал. Просто в нём стояла очередь, а в очереди обсуждали вчерашние полёты, и человек, уже успевший вымыться, иногда оставался в проходе ещё на пять минут, потому что именно сейчас ему было совершенно необходимо показать, как инструктор повернул голову перед посадкой.

— Он вот так на меня смотрит, понимаешь?

— Выйди ты уже. На тебя тут все так смотрят.

За окнами густо и тяжело шумели липы. Ночь почти не остудила комнаты. Простыни к утру становились тёплыми, вода в пластиковых бутылках — неприятно мягкой на вкус, а подушки приходилось переворачивать по нескольку раз, пока с обеих сторон не кончался запас прохлады. Спали с открытыми дверями, перебрасывались словами через коридор и ругались на комаров, которым, в отличие от курсантов, никто не ограничивал ночные полёты.

Паша вернулся в комнату, так и не дождавшись утюга. Кирилл Ракитин сидел на краю кровати и пришивал пуговицу. Белая рубашка лежала у него на коленях. На голом плече краснел длинный след от подушки.

— Дай, — сказал Паша, увидев, как он снова промахнулся ниткой мимо игольного ушка.

— Я уже почти.

— Ты это десять минут назад говорил.

Кирилл без спора передал ему иглу и потянулся к телефону. На экране высветилось «Папа».

— Да. Проснулся… Нормально. Нет, не нужно. Пап, я тебя попросил: не нужно гостиницу.

Паша сел на свою кровать. Пуговица была чужая, чуть крупнее остальных; Кирилл вечером выкрутил её из пакета с запасными, который прислала мать вместе с новыми носками и банкой фисташек. Фисташки кончились в тот же вечер. Носки пока держались.

— Здесь все живут, — терпеливо объяснял Кирилл. — Да, горячая есть. Нам сейчас холодной не хватает… Я не про то, что её нет. Жарко, говорю.

Он поднял глаза на Пашу и беззвучно изобразил отчаяние.

— Всё, у меня занятие. Позвоню вечером. Пап, я правда нормально живу.

Отключившись, он некоторое время смотрел на телефон, потом положил его экраном вниз.

— Ему проще ещё одну квартиру купить, чем поверить, что мне здесь нравится.

— Скажи, пусть утюг купит.

Кирилл задумался.

— Это, кстати, можно.

— Только один. Не завод.

— Ты шей давай.

Они познакомились ещё в Саратове, на теории. Первое время Паша раздражался на дорогие кирилловы вещи, потом перестал: вещи оказались обычными вещами, а Кирилл — человеком, который мог три часа сидеть с ним над непонятным расчётом, хотя сам разобрался за двадцать минут. Взамен Паша научил его стирать белые рубашки отдельно от чёрных носков и однажды, не комментируя, перешил криво пришитую матерью пуговицу. После этого мелкий ремонт одежды окончательно перешёл в его ведение.

На лёгких самолётах они уже летали. В Калинов приехали продолжать подготовку, осваивать «Альбатрос» и привыкать к тому, что знакомые слова — скорость, высота, расчёт — в реактивной кабине вдруг требовали совсем другой собранности. Про собственный красивый пилотаж пока больше говорили по вечерам. Днём выяснялось, сколько ещё нужно уметь, чтобы хотя бы перестать выходить из самолёта с мокрой спиной.

— Готово. Только не дёргай, — Паша откусил нитку.

Кирилл надел рубашку, застегнул её и пригладил ладонями. Брюки на обоих были одинаковые: чёрные, классические, со стрелками. На белых рубашках не было погон. В первый день кто-то спросил про них у Шварца и получил такой подробный ответ о том, где именно находится военное училище, что больше вопросов об украшении формы не возникало.

Из коридора наконец донеслось:

— Утюг свободен!

Паша вскочил.

Кирилл поднял с тумбочки два яблока, одно сунул в карман, второе — в пашиную сумку. Яблоки приехали от Пашиной матери. Она присылала их вместе с огурцами, вареньем и записками, в которых каждый раз спрашивала, хватает ли сыну еды. Теперь продукты в комнате делились сразу на двоих, а чаще — на всех, кто успел заглянуть до отбоя.

***

К учебному корпусу шли через столовую, хотя это был небольшой крюк. Из открытых дверей тянуло жареным луком, хлебом и сладким молочным запахом каши. У раздаточного окна Леван Габуния стоял с кружкой и спорил с поварихой о том, считается ли вторая порция добавкой, если первая была явно маленькая.

— Вы сначала первую доешьте.

— Я заранее уточняю. Чтобы потом не разочароваться.

На крыльце Гарри, уже в лётном комбинезоне, ел бутерброд, придерживая большим пальцем толстый ломоть помидора. Сок капнул на рукав. Кузнецов посмотрел на пятно, на бутерброд и решил продолжить.

— К кому? — спросил он у белых рубашек.

— К Воронову.

Гарри прожевал.

— Ну, приятного аппетита ему.

— Он что, злой сегодня? — спросил Фомин.

— А ты за что переживаешь? Вчера готовился?

— Да.

— Тогда за других переживай.

За столовой начиналась открытая дорожка к главному корпусу. Солнце уже било в затылок. Подошвы туфель липли к нагревшимся тёмным швам между бетонными плитами; от скошенной накануне травы пахло пылью и густым зелёным соком. Дальше, за границей служебной зоны, стояли самолёты. Возле одного двигалась стремянка, у другого человек в тёмной рабочей одежде поднял руку, подзывая кого-то к себе. Доносился металлический стук, обрывок голоса и негромкое, ещё далёкое гудение.

Паша каждый раз невольно поворачивал голову туда. Даже опаздывая. В Саратове самолёты тоже были рядом, но здесь ему всё ещё не верилось, что эти машины имеют к нему отношение. Вчера он сам сидел в передней кабине, а за спиной говорил инструктор, и от одного воспоминания об этом внутри снова делалось горячо. Он хотел рассказать матери, как всё было, но по телефону сообщил только, что занятие прошло нормально. Она обрадовалась слову «нормально», и Паша не стал объяснять, насколько оно не подходило.

В правом крыле главного корпуса окна классов были открыты настежь. На втором этаже сквозняк гонял по подоконнику забытый лист, который кто-то предусмотрительно прижал тяжёлой кружкой. У лестницы висело расписание. Возле него Шварц стоял с ручкой и вносил исправления, прижимая папку локтем к боку.

— Ершов, Ракитин, после обеда к Николаю Сергеевичу. Подготовка у машины. Время здесь, — Артур постучал ручкой по строке. — И передайте Фомину, что его расчёт я жду сегодня.

Фомин стоял за их спинами.

— Я тут, Артур…

— Тем более передайте.

Паша спрятал улыбку и пошёл наверх.

Класс Воронова занимал угловую комнату. На стенах висели схемы самолёта и большой выцветший плакат, у которого по краям закручивалась бумага. В шкафу за стеклом стояли приборы для занятий, некоторые с аккуратными подписями от руки. Столы были разного возраста, но одинаково чистые: светлые новые вперемешку со старыми, коричневыми, отполированными рукавами до мягкого блеска.

Пахло нагретым линолеумом, бумагой и маркером. У раскрытого окна запахи становились другими: пыльная хвоя, трава, иногда — короткая примесь керосина, которую ветер приносил со стороны бетонки. Жалюзи на одном окне держались в середине на канцелярской скрепке. Когда сквозняк усиливался, они принимались тихо постукивать, будто кто-то нерешительно просился войти.

Паша сел во втором ряду. Передняя парта уже была занята; сзади было жарче, потому что туда не доставал ветер.

Макс вошёл без папки, с несколькими листами в руке. На нём была светлая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей, рукава он закатал ниже локтей. На запястье темнел ремешок часов. Волосы у висков были чуть влажные; видимо, перед занятием он умылся. Он положил листы на стол, проверил, пишет ли маркер, и посмотрел на класс.

— Начнём. Кто вчера летал с Николаем Сергеевичем?

Паша поднял руку.

— Рассказывай свой последний заход.

Кирилл перестал крутить ручку.

Паша встал, хотя вставать их не просили. Воронов коротко показал ладонью: сиди. От этого почему-то стало ещё труднее начать.

— На последнем заходе я поздно…

— Не с ошибки. Сначала что собирался делать.

Паша посмотрел в тетрадь. Вчера вечером он расписал всё подробно, с подзаголовками, подчёркиваниями и теми самыми словами, которые Николай Сергеевич произносил на разборе. На бумаге ответ выглядел убедительно.

Он заговорил. Сначала медленно, потом быстрее. Воронов слушал, стоя у края стола, и не перебивал до тех пор, пока Паша не добрался до места, на котором вчера сам уже не понимал, что именно пытается исправить.

— Вот здесь остановись. Ты видел, что заход не складывается?

— Да.

— Почему продолжал?

— Думал, успею поправить.

— На основании чего?

Паша замолчал.

Макс подождал. За открытым окном кто-то дважды стукнул железом о железо.

— Хотелось, — наконец сказал Паша.

— Верю. Но это пока не основание.

Он повернулся к доске и начал рисовать. Не красивую картинку из учебника — простую схему, в которой Паша сразу узнал вчерашнее своё замешательство. Только теперь оно было снаружи, на белой поверхности, и его можно было рассмотреть, не торопясь и не чувствуя, как за спиной молчит инструктор.

— Что в задании оговорили заранее? Кирилл?

Ракитин ответил. Макс кивнул и написал рядом несколько слов.

— А что у нас получилось по факту? Ершов?

Паша перечислил, уже не заглядывая в тетрадь.

— Значит?

— Уходить на второй круг.

— Почему ты это сейчас спокойно говоришь, а вчера решил, что обязательно должен сесть?

Паша почувствовал, как уши становятся горячими.

— Все смотрели.

В классе кто-то тихо хмыкнул, но Воронов не улыбнулся.

— Кто все?

— Ну… на земле.

— На земле люди работали, Паш. Ты сильно преувеличиваешь их свободное время.

Теперь засмеялись уже несколько человек. Паша тоже невольно улыбнулся, и плечи у него немного опустились.

— Инструктор тебя зачем на второй круг отправил?

— Чтобы я не пытался дотянуть то, что уже…

— Вот. А ты воспринял так, будто уже не справился. Это разные вещи. Давайте ещё раз посмотрим, где именно нужно было принять решение.

Макс вернулся к схеме. Он говорил без торжественности, иногда стирал написанное ладонью, забыв взять салфетку, и на ребре кисти у него постепенно появилась чёрная полоса. Когда ответ становился слишком гладким, задавал дополнительный вопрос. Если человек начинал путаться, не договаривал за него, а терпеливо возвращал к месту, с которого всё поехало.

Паша уже успел записать два уточнения, когда дверь открылась.

Денис Морозов появился в проёме с полётным планшетом под мышкой и бутылкой воды в руке. Тёмно-синяя футболка была заправлена в брюки лётного комбинезона; верх он снял и завязал рукава на поясе. От солнца волосы казались почти белыми. На переносице остался красноватый след от очков.

Он остановился на пороге, окинул взглядом белые рубашки, доску и Макса.

— Я на секунду.

— Нет, — сказал Воронов.

Денис посмотрел на него с интересом.

— Вы ещё не знаете, что я хотел.

— Зато я знаю твою секунду.

Кирилл опустил голову. Паша ткнул его коленом под столом.

— По завтрашнему расписанию, — Денис поднял планшет. — У меня вопрос.

— После занятия.

— Хорошо.

Он прикрыл дверь, прошёл вдоль стены и сел за последнюю парту.

Воронов некоторое время смотрел на него.

— Морозов.

— Что?

— После занятия — это потом.

— Я понял. Жду.

Денис поставил бутылку на пол и негромко спросил у соседа:

— Ручка и листок есть?

Тот молча протянул ему запасную и аккуратно вырвал двойной листок из середины тетради.

— Спасибо. А что проходим?

— Заход…

— Морозов, тебе заняться нечем? — спросил Макс.

— Я учусь.

— Тогда не мешай.

— Так я ещё молчу.

— Вот и продолжай.

По классу прошёл сдержанный смешок. Денис устроился удобнее, вытянул под столом длинные ноги и с самым добросовестным видом посмотрел на доску.

Паша видел Стрижа и раньше. На перроне, в столовой, однажды — совсем близко, когда тот просил у техника фонарик и потом минут десять торчал у самолёта, разговаривая так быстро, что Паша понял едва половину. Знал, что Морозов чемпион. Знал, что его фамилия в Калинове звучит чаще остальных, иногда с восхищением, иногда с такой интонацией, что лучше было не подходить.

Но за партой Стриж оказался неожиданно своим. Он так же не помещал колени, так же приподнял локоть, когда сосед потянулся за ластиком, и сразу нашёл способ открыть заедающую форточку — стукнул ладонью снизу и поддел шпингалет.

В класс вошёл воздух. Воронов повернул голову.

— Осторожнее там. Стекло старое.

— Я нежно.

— Это и пугает.

Денис улыбнулся, не опуская глаз, и Макс первым вернулся к доске.

У Морозова действительно был вопрос по расписанию. Он даже помнил, какой. Но теперь вопрос вполне мог подождать. В классе было жарко, из окна тянуло свежей травой, Макс стоял вполоборота и чертил короткую стрелку, придерживая второй рукой край листа. Денис смотрел, как у него двигаются пальцы. Ребята притихли, стараясь успеть записать, а Воронов неожиданно заговорил проще, без привычных учебных слов, и у одного из парней сразу изменилось лицо.

Понял.

Денис заметил это одновременно с Максом. Воронов кивнул ученику, почти незаметно, и продолжил, не задерживаясь на собственной удаче. Он вообще редко задерживался там, где можно было собой полюбоваться. Ему было важнее, чтобы у этого лопоухого парня во втором ряду наконец сошлись нарисованная линия и то, что вчера происходило в кабине.

Денис снял колпачок с ручки и нарисовал в углу свободного листа маленький самолёт.

— Вопросы? — спросил Макс.

Стриж поднял руку.

Воронов посмотрел на неё без всякого удовольствия.

— По теме?

— Конечно.

— Давай.

— А если инструктор недоволен ещё до того, как ты начал что-нибудь делать?

Кто-то сзади тихо выдохнул носом. Воронов закрыл маркер колпачком.

— Значит, он тебя уже знает.

Класс рассмеялся. Денис тоже улыбнулся, но руку не опустил.

— Я серьёзно. Садишься в кабину, всё проверил, всё сделал, а он уже вздыхает.

— Может, ему жарко.

— Да? А я всё на свой счёт принимал.

— Вот и зря. Ершов, продолжаем.

Паша выпрямился. Он успел забыть, что несколько минут назад мечтал стать совершенно незаметным.

— А если не уверен, что правильно понял команду…

— Переспрашиваешь, — ответил Макс.

— Даже если он только что сказал?

— Особенно тогда.

С последней парты донеслось:

— Запишите это покрупнее.

Воронов даже не повернулся.

— Морозов, у тебя с вопросами когда-нибудь были затруднения?

— У меня нет. У вас были.

Теперь засмеялись открыто. Макс опустил голову, потёр большим пальцем бровь и секунду постоял молча. Денис смотрел на него с таким невинным выражением, что сосед по парте отвернулся к окну и закашлялся.

— Вот ты, блядь, зараза, — негромко сказал Воронов.

Последняя парта услышала прекрасно.

Стриж довольно откинулся на спинку стула.

— Продолжаем, — Макс поднял глаза на класс. — Пока наш самый опытный курсант окончательно не сорвал занятие. Фомин, что у тебя с расчётом?

— Я тоже вопрос хотел.

— Сначала расчёт. Потом вопрос.

— А ему можно…

— Ему ещё достанется. Не отвлекайся.

Фомин посмотрел на Дениса, словно искал поддержки, но тот лишь сочувственно развёл руками.

— Я бы на твоём месте показал расчёт.

Макс забрал лист, быстро просмотрел, положил обратно и наклонился над столом. Объясняя, он опирался рукой на спинку пустого стула. На рубашке между лопаток обозначилась влажная полоса; с улицы вдруг потянуло горячим воздухом, форточка хлопнула и заставила всех обернуться.

— Держится, — успокоил Денис, посмотрев на стекло.

— А ты пока держи мысль, — отозвался Воронов. — Сейчас понадобится.

Морозов насторожился.

— Зачем?

— Узнаешь.

Кирилл улыбнулся в тетрадь.

Макс вернулся к доске, ещё раз провёл линию рядом с уже нарисованной и попросил Пашу объяснить, что тот увидел бы из кабины. Ершов начал уверенно. На середине сбился, посмотрел в тетрадь и попытался вернуться к первому предложению.

— Не сначала, — остановил Воронов. — Здесь что происходит?

Паша молчал. Слова были знакомые, схема понятная, но стоило попытаться представить себя внутри — и между доской и вчерашним полётом снова возникала пустота.

Денис подался вперёд.

— Ты ещё предыдущую поправку доделываешь, а машина уже отозвалась. Поэтому и начинаешь её гонять туда-сюда.

Паша повернул голову.

— А как понять, что уже хватит?

— По отклику машины. Ты же чувствуешь, что она уже начала…

— Я пока не чувствую, — неожиданно для самого себя сказал Паша.

В классе стало тихо. Не страшно, не неловко — просто все ждали, что ответит Морозов.

Макс подошёл к последней парте и положил перед Денисом маркер.

— Вот ему и объясни.

Денис посмотрел на маркер, потом на него.

— Я вообще-то слушатель.

— Уже нет.

— Вы так со всеми?

— Только с перспективными. Выходи.

Сосед Стрижа поспешно подвинул стул. Денис поднялся, одёрнул футболку, вынул из-под ремня заткнутые туда очки и положил их на стол к Максу. Потом взял маркер.

У доски он постоял секунду, глядя на схему. От него пахло солнцем, чистой тканью и слабо — нагретой кабиной; тот запах, который в общежитии пытались отстирать из воротников, на Морозове почему-то казался совершенно уместным.

— Ладно. Смотри сюда, Паш. Расскажи, что было вчера. Как помнишь. Не как записал.

Ершов сглотнул.

— Я увидел, что иду выше. Начал поправлять. Потом мне показалось…

— Что перестарался?

— Да.

— И ты сразу обратно.

— Ну да.

— А потом опять. Знакомо.

— Вам тоже? — спросил Фомин.

— Нет, я сразу родился с выпуском шасси, — ответил Денис, не оборачиваясь. — Дай человеку договорить.

Фомин довольно хмыкнул. Паша уже улыбался.

Денис присел на край преподавательского стола. Макс молча отодвинул от него стопку листов, и этот привычный жест почему-то рассмешил Кирилла сильнее предыдущей реплики.

— Ты в тот момент смотрел на то, что стало, или всё ещё исправлял то, что было? — спросил Морозов.

Паша задумался.

— Наверное, второе.

— Вот. Ты уже сам себе вслед бежал. Неприятное ощущение, да? Вроде занят, руки работают, а лучше не становится.

— Да, — Паша подался вперёд. — Именно.

Денис кивнул. Теперь он говорил медленнее. Иногда смотрел на Макса, уточняя взглядом, правильно ли понял тот момент, который разбирали до его появления. Воронов отвечал коротко, добавлял слово, возвращал к условию. Они уже почти не замечали, кто из них начал объяснять.

Макс стирал лишнюю линию, Денис рисовал новую. Морозов говорил, как это переживается из кабины, Воронов тут же связывал его объяснение с тем, что ребята должны были проверить и увидеть. Когда Денис снова потянулся к удобному «сам поймёшь», Макс негромко произнёс:

— Не перескакивай.

Тот остановился, подумал и вернулся на шаг назад.

Паша смотрел на доску, потом на них обоих. Он вдруг узнал в рассказе своё вчерашнее чувство — короткое, почти стыдное: ему хотелось остановить самолёт посреди воздуха, чтобы спокойно сообразить, что делать дальше. Все вокруг говорили об этом так, будто нужно просто быстрее думать. А Стриж сейчас объяснял, где именно Паша перестал замечать настоящее, потому что пытался исправить то, за что уже успел себя обругать.

— Так я поэтому и… — начал он и замолчал, пытаясь собрать мысль.

— Договаривай, — сказал Макс.

Паша договорил. Неудачно, с лишними словами, но сам. Денис поднял на него глаза, а Воронов кивнул.

— Вот теперь мы об одном и том же. Записывай своими словами. Потом с Николаем Сергеевичем это отдельно повторите.

Паша наклонился над тетрадью. Кирилл тихо подвинул к нему свой лист, чтобы можно было посмотреть схему.

У Дениса на футболке осталась белёсая пыль от края доски. Он заметил её, попытался смахнуть, только растёр шире и с досадой посмотрел на ладонь.

— У вас тут за преподавание хоть надбавка за вредность есть?

— Теперь будет, — сказал Макс. — Мне.

Класс загрохотал. Денис поднял голову, выдержал взгляд Воронова и тоже рассмеялся — открыто, без попытки немедленно отыграться.

Паша дописал последнюю строчку и поднял руку.

— Можно ещё?

— Нужно, — ответил Макс.

— А если я завтра опять начну торопиться?

— Будете с инструктором разбирать, где начал. Для этого вы и летаете вместе.

Паша помедлил.

— Я просто думал, что уже должен…

— Что?

Он пожал плечами.

— Лучше.

Макс посмотрел на него внимательно, уже без шутки, но и без той особенной жалости, от которой Паша всегда начинал злиться.

— Лучше — это не слово. Покажи, что именно стало получаться по сравнению с первым вылетом. Вот с этого и начинай.

Ершов несколько секунд смотрел в тетрадь, потом назвал. Одно, второе. Николай Сергеевич вчера говорил ему то же самое, но Паша почему-то запомнил только, где не вышло.

— Значит, есть над чем работать. И что-то уже умеешь, — сказал Воронов. — Завтра приходи с этим разбором. Посмотрим ещё раз.

Денис вернулся за последнюю парту, забрал бутылку и отпил воды. Макс продолжил занятие. Теперь вопросы шли чаще. Кто-то спорил с соседом, кто-то попросил повторить, Фомин обнаружил ошибку в собственном расчёте и сказал об этом так громко, будто ошибка была чужая и он её героически поймал.

Потом Кирилл, пытаясь описать движение самолёта, размахнулся рукой и смахнул со стола чужую ручку. Полез за ней, снова навалился плечом на Пашу и чуть не стащил у него тетрадь.

Паша не выдержал.

— Ты мне на земле зазор оставь хотя бы.

Макс рассмеялся.

Смех у него оказался негромким и совсем не похожим на голос, которым он задавал вопросы. Он отвернулся на секунду, прижал кулак к губам, но улыбка осталась. У глаз собрались мелкие складки, лицо сразу сделалось моложе.

Денис смотрел на него с последней парты и больше ничего не говорил.

Ему хватило.

Всё утро можно было бы считать удачным уже за это: белая комната, жаркое окно, восемь растерянных будущих пилотов и Макс, который смеётся, потому что ему смешно. Денису хотелось удержать это выражение на его лице подольше. Он поймал себя на том, что улыбается совершенно без повода, опустил голову и начал закручивать крышку на бутылке.

Дверь открылась. На пороге появился Шварц.

Он посмотрел на часы, на Макса, потом на последнюю парту. Задержался взглядом на Денисе.

— Понятно, — сказал Артур.

— Что понятно? — спросил Стриж.

— Почему у меня следующая группа в коридоре стареет.

Макс взглянул на часы.

— Заканчиваем. Две минуты.

— Я им так десять минут назад сказал.

Шварц прикрыл дверь.

Воронов повернулся к классу и коротко подвёл итог, пока Денис возвращал соседу ручку. У ручки исчез колпачок. Морозов нашёл его у себя в кармане, вытащил и положил на стол.

— Спасибо. Хорошая.

— Забирайте, — быстро сказал парень.

Денис поднял на него глаза.

— С чего вдруг?

— Ну… вам пригодится.

— А тебе, значит, нет?

Он усмехнулся и положил ручку обратно.

— Учись. Ручка тебе нужнее.

***

В коридоре было прохладнее. Пол под лестницей ещё не высох после уборки, и ребята обходили мокрый прямоугольник по самому краю, придерживая сумки, чтобы не задеть стену. Из соседнего кабинета слышалось, как инструктор ровным голосом задаёт вопрос. Внизу хлопнула входная дверь. Где-то работал принтер: протягивал лист, замолкал и снова принимался за работу.

Леван сидел у окна на широкой лавке. На коленях у него лежал раскрытый журнал, но сам Батоно смотрел во двор, где двое техников возились с большим зонтом, пытаясь спрятать тележку с инструментами от солнца. Зонт уже дважды переставили, а тень упрямо падала мимо.

— Ну как? — спросил он у выходящих курсантов. — Все целы?

— Стриж к нам пришёл, — сообщил Фомин.

— Я слышал.

— Из коридора?

— Из столовой.

Фомин недоверчиво посмотрел на него, но уточнять не стал. Леван закрыл журнал и поднялся, убирая ручку в накладной карман свободных серо-зелёных брюк. Белая футболка сидела на нём просторно. Слева на груди чернели две небольшие строчки: «ЛЕТАЮ ДАВНО. УДИВЛЯЮСЬ ДО СИХ ПОР».

Он поймал взгляд Фомина, опустил глаза на надпись и усмехнулся.

— Читай, читай. На зачёте спрошу.

От Левана пахло табаком и мылом. Старые солнечные очки он держал за дужку, иногда рассеянно постукивая ими по бедру.

— После обеда не разбегайтесь. Николай Сергеевич будет ждать у учебного борта. Сейчас можете поесть.

Паша остался у лавки, пока остальные уже начали спускаться. Кирилл задержался рядом.

— Леван… можно спросить?

Батоно посмотрел на него.

— Можно.

— Мне Максим Михайлович завтра ещё раз прийти сказал. На дополнительное.

— Приходи.

— Это отдельно оплачивается?

Леван не сразу ответил. Убрал очки в нагрудный карман, подвинул журнал под мышкой.

— Что именно?

— Занятие. У меня там… — Паша потянул за лямку сумки. — За меня же по программе платят. Я не знаю, если ещё понадобится, это уже…

— Михалыч тебя к доске ещё раз позвал, — сказал Леван. — Не боись. Воронов пока по минутам не тарифицирует. Хотя… Если он начнёт брать деньги за каждый лишний вопрос, мы к осени разбогатеем.

Паша улыбнулся, но не вполне поверил.

Батоно заметил.

— Ты чё напрягся, если бы ты уже всё умел, мы бы тебя не учили, а на работу взяли. Ты готов?

— Нет.

— Тогда учись. Макс тебя ещё бесплатно мучает. Цени момент. А завтра приходишь и разбираешь, чего сегодня не понял.

Он пошёл к лестнице, и ребята двинулись рядом. Паша чувствовал себя глупо и одновременно так легко, что хотелось немедленно задать ещё три вопроса — уже совершенно по другой теме.

— Мне отец рассказывал, раньше сюда вообще не попасть было, — сказал Кирилл. — Только если кто-то порекомендует. К Юрию Николаевичу.

— Кто отец?

— Ракитин. Сергей Андреевич.

Леван остановился на площадке.

— Подожди. Ракитин… Стройка?

— Ага.

— Так это твоему отцу Юрий крышу показал.

Кирилл растерялся.

— Какую крышу?

Батоно начал улыбаться.

— Нашу. У старого учебного корпуса. Там весной вода шла прямо по стене, мы шкаф отодвигали. Отец твой приехал — ещё ты мелкий был, кажется, — посмотреть полёты, с Морозовым пообедать. Хорошо посидели. Барон ему говорит…

— Барон? — перебил Кирилл.

— Юрий Николаевич. А что? У тебя позывной есть?

— Нету.

— Вот. А у него есть. Был. Барон.

Парни переглянулись.

— Ну, Юрий и говорит: «Пойдём, я тебе приборный класс покажу», — продолжил Леван. — И ведёт под тот самый угол.

— И что?

— А ничего. Стоят. Барон рассказывает, как учим. Серьёзно рассказывает, с душой. А твоему отцу с потолка на плечо капнуло.

Кирилл рассмеялся.

— Специально поставил?

— Не знаю, — невозмутимо ответил Леван. — Но сам сухой остался.

Они спустились в холл. Возле открытой двери кто-то оставил картонную коробку с новыми лампами, и Леван привычно отодвинул её ногой к стене, освобождая проход.

— Через неделю люди приехали, крышу сделали. Хорошо сделали, между прочим. До сих пор держится. Твой отец говорил, с Морозовым дороже пообедать, чем на выставку съездить.

Кирилл смеялся уже в голос.

— Он и сейчас так говорит. Только я думал, это про ресторан.

— Барон умел, — сказал Батоно, выходя на крыльцо. — К нему ехали. На имя. Кто хотел учиться — учился. Кто хотел с известным человеком за одним столом посидеть — тоже находил, чем себя занять. У Морозова ни один знакомый без дела не оставался.

Паша оглянулся на фасад. Вывеска над входом поблёскивала в солнечном свете; под ней в тени курили двое ребят из другой группы. Один держал раскрытую тетрадь и между затяжками что-то объяснял второму. До этой минуты здание просто было старым, отремонтированным кое-где лучше, кое-где хуже. Теперь у крыши оказался человек, который однажды стоял под ней в мокром пиджаке. И этот человек был отцом Кирилла.

— А учили только тех, кто мог заплатить? — спросил Паша.

Леван пожал плечами.

— В основном. Полёты стоят денег. Машины содержать — тоже. Юрий Николаевич собрал хороших людей, сделал школе имя. К нам детей привозили те, кто мог себе это позволить. И друзья друзей. Дальше сами понимаете.

— А теперь как эти места появились?

Батоно посмотрел на него, потом через плечо — на окно второго этажа.

— С Дёнькой нашим связались.

— Со Стрижом?

— Есть у него неприятная привычка: если решил, что надо, вы от него не отвяжетесь.

Они пошли вдоль корпуса к столовой, стараясь держаться узкой полосы тени.

— Приехал Стриж как-то из Саратова, — продолжил Леван. — Был у ребят, посмотрел подготовку. Возвращается к Шефу: там парень хороший, почему у нас его нет? Макс спрашивает: чем платить будет? Денис: так давай придумаем. И ходил потом мозги нам всем выкручивал. То человека приведёт, то номер даст. А бывало, утром Шеф узнавал, что после обеда у него уже переговоры.

— Максим Михайлович?

— Нет, Палыч. Конечно Макс. Потом Воронов ездил, договаривался, бумаги собирали. Артур с саратовскими программу сводил: кто что прошёл, кому сколько ещё нужно. По одному месту и собирали. Где предприятие оплатило, где человек согласился помочь. Так и появились вы.

Паша опустил взгляд на свои туфли. На носке левой засохла полоска белой пыли.

Он знал, кто оплачивает его подготовку. Подписывал документы, проходил отбор, приезжал с матерью на встречу, после которой она всю дорогу домой молчала, а у самого подъезда вдруг заплакала и рассердилась, когда он спросил почему. Но все эти люди — комиссия, представители программы, руководители — до сих пор оставались для него где-то за бумагами. Взрослые, которые решили вопрос и исчезли.

А один из них только что сидел за последней партой, искал чужой колпачок и мешал Воронову вести занятие.

— Только ты не ходи теперь перед ним по стойке смирно, — сказал Леван, заметив его лицо. — Нам Морозова потом обратно в дверь не засунуть.

Кирилл прыснул.

Паша тоже засмеялся, хотя горло почему-то сжало.

— Я не собирался.

— Вот и хорошо. Работай. Ему это больше понравится.

Возле столовой их догнал Фомин, который по дороге успел куда-то исчезнуть и вернуться уже с мокрыми волосами.

— Чего обсуждаете?

— Как бюджетные места появились, — сказал Кирилл. — Оказывается, Стриж всё это затеял.

Фомин посмотрел на Левана.

— Серьёзно?

— К сожалению, — сказал Батоно. — Теперь живём с последствиями.

— А Шеф?

— А Шеф пытается сделать так, чтобы его идеи можно было оформить на бумаге и не посадить никого из нас.

Леван открыл дверь столовой и пропустил ребят вперёд.

Изнутри потянуло обедом. Фомин немедленно перестал интересоваться историей авиационного образования.

В столовой гремели подносы. За дальним столом сидели техники; один осторожно держал ложку двумя чистыми пальцами, остальные всё ещё были въевшимися чёрными до ногтей. У окна инструктор Николай Сергеевич ел суп и одновременно слушал парня, который, судя по нетронутой тарелке, спросил «только одну вещь» ещё минут десять назад. Леван положил журнал на подоконник и направился к раздаче.

Паша с Кириллом сели напротив друг друга. На столе стояла общая хлебница с мягкими кусками белого и чёрного хлеба. Кирилл привычно взял два, один передвинул Паше.

— Значит, мой отец крышу нам сделал, — сказал он, глядя вверх.

— Скажи ему спасибо.

— Скажу. А то он думает, я тут в нечеловеческих условиях.

Паша отломил хлеб и вдруг улыбнулся.

— Утюг только не забудь.

***

Макс добрался до своего кабинета, когда в столовой уже начали разливать компот. По дороге его остановили дважды: сначала нужно было уточнить завтрашнюю работу инструкторов, потом бухгалтер принесла счёт, который Воронов прочитал стоя в коридоре, прищурившись на нижнюю строчку.

Денис шёл рядом. На вопрос, почему он всё ещё здесь, пожал плечами:

— Вы же сказали после занятия.

— Оно закончилось двадцать минут назад.

— Так я вас догоняю.

Макс покосился на него и открыл кабинет.

Внутри было душно. Окно выходило на солнечную сторону; нагретый подоконник пах старой краской, у стены стоял напольный вентилятор, который при повороте налево принимался тихо поскрипывать. На столе лежала раскрытая папка, рядом — несколько договоров, чашка с засохшим чайным ободком и маленькая отвёртка, неизвестно каким образом снова перекочевавшая сюда из ангара.

Денис положил планшет на свободный край стола и включил вентилятор. Тот вздрогнул, повернул голову к шкафу и немедленно заскрипел.

— Палычу отдайте.

— У Палыча двигатель.

— Он два потянет.

— Не начинай.

Макс сел, ещё раз просмотрел счёт и потянулся к телефону. Денис отошёл к стене, давая ему договорить. Теперь он молчал без всякого показного послушания. Смотрел, как Воронов придерживает пальцем нужную строку, слушает, потом коротко отвечает:

— Нет, из учебных не берём. Там оплаченные часы… Я понимаю. Давай после обеда поднимемся к инженеру и посмотрим по срокам. Да. Этот счёт пока оставь у меня.

Он положил трубку и несколько секунд сидел, глядя в бумагу.

Школа кормила центр, но богатым его не делала. Учебные деньги заранее расходились на полёты, обслуживание машин, работу инструкторов. Оплаченные места давали ребятам возможность учиться и позволяли планировать завтрашний день. Большие ремонты в этот завтрашний день не помещались: для них приходилось отдельно искать деньги, соглашаться на выступления, договариваться и снова договариваться. Макс уже привык держать в голове сразу несколько сумм, которые никак не хотели складываться в одну подходящую.

Денис не спрашивал, сколько там. Воронов и так назвал бы, если бы разговор требовался сейчас.

— Ну? — Макс отодвинул папку. — Что у тебя?

— С Гарри завтра поменяться тренировочным временем.

— Согласовали?

— Он сам попросил.

— Со Шварцем?

— Да.

Макс посмотрел на лежавший сверху график, нашёл нужную строку и поднял глаза.

— Артур уже изменил.

— Я видел.

— Тогда вопрос в чём?

Денис немного подумал.

— Хотел убедиться, что вы тоже видели.

Воронов откинулся на спинку стула. Денис выдержал его взгляд с той спокойной наглостью, за которую иногда хотелось выставить его за дверь вместе с планшетом, а иногда — оставить эту дверь закрытой ещё минут на десять, чтобы никто не помешал.

Макс посмотрел на испачканные маркером пальцы и потёр их салфеткой.

— Ты мне занятие сорвал.

— Они поняли.

— Это не отменяет первого.

— Но смягчает.

Макс покачал головой. Он устал, хотел есть, впереди оставались бумаги, инженер и телефонный разговор, который уже дважды перенесли. И всё-таки сейчас ему было хорошо. Это ощущение раздражало своей несвоевременностью и совершенно не желало исчезать.

Денис стоял у стола, слегка подавшись к нему, открытый, разогретый солнцем, ещё довольный классом. Не требовал немедленного ответа. Не пытался вытащить из Макса ничего, чего тот не мог дать. Просто смотрел и ждал, когда Воронов перестанет прятать улыбку.

— С Ершовым завтра ещё посиди, — сказал Макс. — После моего разбора. Он на твоём объяснении наконец заговорил.

— Посижу.

— И без «сам почувствуешь».

— Я понял.

— Ты-то понял. Мне надо, чтобы он понял.

Денис усмехнулся.

— Да посижу я с ним нормально, Шеф. Чего вы меня гоняете?

— Чтобы не засиживался.

— Я, между прочим, на минуту зашёл.

— Заметил.

Они посмотрели друг на друга и почти одновременно улыбнулись. Денис отвёл взгляд первым, подхватил планшет и только теперь заметил на столе свои очки. Макс принёс их из класса вместе с бумагами.

Воронов взял очки, сложил одну дужку, потом вторую и протянул ему.

— Ещё что-нибудь здесь оставил?

Денис забрал их. На секунду их пальцы соприкоснулись — обыкновенно, без всякой необходимости задерживаться. Но он всё-таки задержался, глядя на Макса сверху вниз, и улыбка у него стала тише.

— Пока нет.

В коридоре кто-то прошёл, громко разговаривая по телефону. Вентилятор повернулся к ним и наконец перестал скрипеть. От его тёплого ветра чуть шевельнулся край листа под рукой Макса.

Денису вдруг совершенно отчётливо захотелось, чтобы завтра тоже было так. И послезавтра. Чтобы можно было зайти по пустяку, услышать знакомое недовольное «Морозов», остаться дольше, чем собирался, и ни разу не усомниться, что тебя здесь терпят с удовольствием.

Он не собирался называть это никакими словами. Ему хватало самого чувства, густого и щедрого, от которого даже жара переносилась легче.

Макс поднялся.

— Есть идём. Пока Леван всё не доел.

— Он нам оставит.

— Ты очень хорошо думаешь о людях.

Воронов выключил вентилятор, забрал телефон, и они вышли вместе.

***

После обеда Калинов разошёлся по своим делам.

Класс, в котором утром шумел Морозов, заняла другая группа. За стеклом двери было видно, как Шварц пишет на доске, а один из учеников, наклонившись, торопливо исправляет что-то в тетради. Внизу у расписания кто-то искал свою фамилию. Из канцелярии вынесли стопку свежих копий, пахнущих нагретой бумагой, и положили под тяжёлую металлическую линейку, чтобы не разнесло сквозняком.

Паша с Кириллом и ещё двумя ребятами пошли к Николаю Сергеевичу. Перед выходом на аэродром переоделись в рабочую одежду: белые рубашки повесили в шкафчиках так осторожно, будто до вечера они ещё могли сохранить утреннюю свежесть. Кирилл поправил пришитую пуговицу и заметил, что Паша наконец перестал теребить лямку сумки.

— Чего?

— Ничего.

— Скажи уже.

— Ты сегодня вопросы задавал.

Паша посмотрел на него с подозрением.

— А раньше не задавал?

— Мне. Ночью. Когда я спать хотел.

— Сегодня тоже задам.

— Не сомневаюсь.

У машины было жарче, чем у корпуса. От бетона тянуло в лицо сухим теплом; металлические ступени стремянки обжигали ладонь, если держаться за них слишком долго. Палыч сидел на корточках возле тележки и перебирал инструмент. Его кепка потемнела над лбом, рабочая рубашка была расстёгнута у горла, на коленях выцвели два круглых пятна.

— Подвинься малость, — сказал он Кириллу, не поднимая головы. — Весь ветер себе забрал.

Тот послушно отошёл.

Палыч поднял глаза.

— А, нет. Ветра всё равно нет. Можешь обратно.

Кирилл улыбнулся. Николай Сергеевич положил учебные листы в тень и собрал ребят возле себя. Они ещё не торопились в кабину. Сначала слушали, смотрели, отвечали, снова смотрели — уже внимательнее. Паша несколько раз переспросил и каждый раз получал обычный ответ, словно с ним не происходило ничего особенного.

А для него происходило.

Он начал замечать, сколько сил тратил на то, чтобы выглядеть человеком, которому здесь всё понятно. Теперь эти силы оставались на само занятие. Он всё так же потел, путался в словах, иногда злился на себя, но уже не чувствовал, что каждое «не понял» может закончиться просьбой собрать вещи.

У соседней стоянки появился Денис. Он шёл с Гарри, на ходу затягивая ремешок часов. Оба остановились возле техника, что-то спросили. Гарри заулыбался, Денис коротко покачал головой, потом заметил белеющие в тени учебные листы и ребят у борта.

— Ершов, — позвал он.

Паша обернулся.

— Завтра после Воронова не убегай. Посмотрим ещё раз.

— Хорошо.

Денис уже повернулся к Гарри, но Паша успел добавить:

— Спасибо.

Стриж оглянулся.

— За что?

Паша помедлил. За занятие, за завтрашнее «посмотрим», за то, что когда-то поехал в Саратов и не забыл о чужом парне по дороге домой. Сказать всё это на бетонке, при инструкторе, казалось совершенно невозможным.

— За сегодня.

Денис кивнул, принимая ответ без лишних вопросов.

— Завтра сам мне расскажешь. А то я устал сегодня работать.

Гарри немедленно повернулся к нему.

— Ты?

— Я.

— Что делал?

— Образование поднимал.

— С последней парты?

Денис остановился.

— Шварц, что ли, уже рассказал?

— Тут уже все рассказали.

Кузнецов хлопнул его по плечу, и они пошли дальше, продолжая спорить. Паша проводил их взглядом. Потом вернулся к Николаю Сергеевичу и сам попросил ещё раз показать то, что не успел рассмотреть.

К вечеру белые рубашки снова висели в общежитии: над спинками стульев, на дверцах шкафов, на протянутой у окна верёвке. Чёрные брюки лежали аккуратнее. За стрелки, с таким трудом добытые утром, теперь отвечал каждый лично.

В общей кухне кто-то жарил яйца на маленькой сковородке и спорил, сколько человек можно накормить четырьмя яйцами, если добавить хлеб. Из душевой доносился плеск и чужое пение. В конце коридора смеялись над записью, которую уже третий раз показывали на телефоне, а на первом этаже дежурная требовала хотя бы вечером не хлопать входной дверью.

Кирилл сидел на кровати в шортах и читал с телефона характеристики утюгов.

— Вертикальное отпаривание нам надо?

Паша лежал поверх простыни с тетрадью на животе.

— Нам надо, чтобы Фомин его отдавал.

— Это в характеристиках не пишут.

— Тогда любой.

За окном медленно спадала жара. Воздух ещё был тёплым, но уже пах не раскалённой дорожкой, а травой, которую кто-то поливал у соседнего корпуса. Вода шумела в листве, капала на землю, и после целого дня сухого бетона этот звук казался почти съедобным — хотелось выйти и подставить под него лицо.

Со стороны аэродрома донёсся знакомый гул. Паша повернул голову к окну. Самолёт отсюда был не виден, только кусок светлого неба над крышей учебного корпуса. Он полежал, прислушиваясь, и взял телефон.

Мать ответила быстро.

— Паш? Всё нормально?

— Да, мам. Хорошо всё.

Он сел, опустил ноги на пол. Подошвы приятно ощутили прохладный линолеум.

— Ел? — спросила она.

— Ел. Ты про огурцы хотела узнать?

— Я про тебя хотела узнать.

Паша улыбнулся. Кирилл на соседней кровати поднял глаза от телефона и, увидев его лицо, молча прикрыл свою тетрадь.

— У нас сегодня Воронов занятие вёл, — начал Паша. — Я тебе рассказывал, который группу водит. А потом Стриж пришёл.

— Это тот молодой?

— Да. Он сел с нами, представляешь? За последнюю парту. И начал…

Паша засмеялся, вспомнив лицо Макса. Попытался объяснить, почему было смешно, запутался в репликах, начал сначала. Мать смеялась вместе с ним, хотя едва ли понимала, как именно они там сидели и почему просить ручку у соседа в этот раз оказалось таким событием.

Потом он рассказал про вчерашний полёт. Про то, что не получилось. Про то, как сегодня разобрали. Раньше он убрал бы из рассказа всё неудачное, оставив короткое «нормально», но сейчас ему хотелось рассказать именно так, как было. Чтобы она тоже увидела класс, услышала их смех, поняла, как это — целый день ходить среди самолётов и знать, что завтра снова пойдёшь туда.

Он говорил всё быстрее. Кирилл встал, подошёл к окну и расправил на верёвке белую рубашку, чтобы не осталась новая складка. Из коридора крикнули, что яйца готовы, если кто-нибудь принесёт хлеб.

— Сейчас, — ответил Паша, прикрыв микрофон ладонью. — Мам, подожди, я ещё не всё рассказал.

— Я слушаю, — сказала она.

Паша устроился удобнее на краю кровати и подтянул к себе тетрадь. На раскрытой странице стояла нарисованная утром схема, а под ней — его собственные, торопливые слова. Он посмотрел на них и снова улыбнулся.

За стеной ругались из-за сковородки, Кирилл откуда-то добывал хлеб, в открытое окно входил тёплый июльский вечер. Завтра у Паши было дополнительное занятие. Теперь ему хотелось, чтобы утро наступило поскорее.